архів статей
можна подивитися тут



анонси статей

ЗАСПІВАЙМО?

Герої Сергія Жадана за життя можуть потрапити хіба що в напіваматорський порнофільм і в кримінальну хроніку, але вже здебільшого після смерті. Проте автор пише про них так, як ще зовсім нещодавно писав про самого себе в жанрі "нон-фікшн". І не в якомусь там репортажі — він складає на їх честь "Гімн..."
докладніше тут

ФАБРИКА НАД ПРІРВОЮ

Ідея Іена Бенкса переписати роман "Над прірвою в житі", створивши "Осячу фабрику" та перетворив головного героя на панка, є ніщо інше як публічна наруга над святинею кількох поколінь.
докладніше тут

ІРЕНА КАРПА: "ЖИВУ ЗАРАДИ СПАЛАХІВ СВІТЛА"

Ірена Карпа — людина відома й доволі публічна, тому читати й чути про неї доводилося чимало. Мій досвід особистого спілкування показав, що вона є вдумливою натурою, яка ладна швидко прийти на допомогу. Сподіваюсь, це зможуть відчути й усі читачі "Культурного тренажера".
докладніше тут

НДР І НОСТАЛЬГІЯ У КИШЕНЬКОВОМУ ФОРМАТІ

23 січня 2006 року відбулась презентація книги Томаса Бруссіґа "Сонячна алея", виданої Львівською "Кальварією" за сприяння міжнародного фонду "Відродження" та Ґете-інституту. Події ж роману відбуваються на межі між західною та східною Німеччиною, на нічийній території біля Берлінської стіни.
докладніше тут

РАПТОМ ВИРОСТАЄ ЦІЛА ЗАКІНЧЕНА ІСТОРІЯ,

якою я починаю "хворіти" доти, доки не поставлю останню крапку".
Інтерв'ю з письменницею Ірен Роздобудько.


Есть затейники мастерить кукол, есть любители рукописать книжки. Кого-то прельщает произвол формы, кого-то эксперименты с материалом или игры с текстом в непривычных для чтения условиях.
полный текст здесь

АНАРХІЯ ВЖЕ ДЕСЬ ПОРУЧ

Cміливість незамовчування, що інколи доходить до зухвалого атакування дійсності з усіма її численними "чорними дірками" неправди, асоціються для героя книги Сергія Жадана "Anarchy in the Ukr" із справжньою справою, яка виправдовує його чоловічу самототожність.
докладніше тут

НЕЗАБАРОМ НОВИЙ ДЕНЬ. "ДЕНЬ ЄВРОПИ"

У письменниці Ірен Роздобудько цього року виходять дві книжки у київському видавництві "Нора-друк". Перша вже надрукована, це дилогія "Він: Ранковий прибиральник. Вона: Шості двері". Cерію "День Європи" продовжить Наталка Сняданко публікацією нового роману.
полный текст здесь

LET MY PEOPLE GO

Вийшла нова книга есеїстики Оксани Забужко.

Оксана Забужко сприймає події минулого року в трагічному ключі й розвінчує міф про "безкровність" Помаранчевої революції.
докладніше тут

МІЖ НАМИ І НЕЮ

Слід сказати, що в Україні нечасто з'являлися подібні до антології одинадцятьох авторок "Ми і Вона" поетичні видання, які б сполучали довершеність текстів й мистецькі концептуальні фотопортрети.
полный текст здесь

НДР І НОСТАЛЬГІЯ У КИШЕНЬКОВОМУ ФОРМАТІ

23 січня 2006 року відбулась презентація книги Томаса Бруссіґа "Сонячна алея", виданої Львівською "Кальварією" за сприяння міжнародного фонду "Відродження" та Ґете-інституту. Події ж роману відбуваються на межі між західною та східною Німеччиною, на нічийній території біля Берлінської стіни.
докладніше тут

СЕЗОННИЙ РОЗПРОДАЖ БЛОНДИНОК

Видавництво "Лілея НВ" пропонує читачам книжкову серію "Агресивна бібліофілія". Для першого долучення до книголюбної агресії я вибрав збірку оповідань Наталки Сняданко з провокативною назвою "Сезонний розпродаж блондинок".
докладніше тут

ПРОМОЦІЇ, ПРОГУЛЯНКИ, МЕДИТАЦІЇ
у місті Львові під час Форуму книговидавців 2005 року.

Незважаючи на всі незручності, у цьогорічного Форуму є беззаперечний здобуток. Національна книжкова виставка "Форум видавців" стала вагомим брендом.
полный текст здесь

"БЕЗ МУЖИКА", НО С КИЕВОМ

Книга объединяет три произведения, представляющих автора виртуозным летописцем как событий собственной душевной жизни, так и жизни персонажей, перетекающей с разной степени потрясениями из советского экзистенциального опыта в постсоветский.
докладніше тут

КЛЮЧКИ ВАСИЛЯ ШКЛЯРА

Ми маємо — надзвичайно "читабельний" (саме цього Шкляр і прагне), написаний хорошою мовою, з цікаво закрученою інтригою, детектив. Цього достатньо, щоб книжка запам'яталася та зайняла належне місце в домашній бібліотеці.
полный текст здесь

ПОСТКОЛОНІАЛЬНИЙ ГЕНДЕР

Маємо звичну для постколоніальної та посттоталітарної країни гендерну інверсію: чоловічі образи в романі Жадана просякнуті фемінними рисами. А в романі Карпи з’являється жінка, яка претендує на володіння маскулінними рисами.
докладніше тут

"РЕДКАЯ ПТИЦА…"

Антология "НеИзвестная Украина" — это своего рода Ковчег: укромное пространство, стремящееся разомкнуться в руках отзывчивого читателя. Опытный Ной — автор проекта, составитель и редактор Игорь Клех — задался целью вывести из не- и малоизвестности произведения самых разных авторов.
полный текст здесь

ДМИТРИЙ БЫКОВ И ЕГО РОЛЬ В РУССКОЙ ОРФОГРАФИИ

О значении "Орфографии" для русской литературы можно сказать только то, что оно курьезно. Если этому произведению Дмитрия Быкова и суждено остаться в истории, то лишь в качестве примера несоответствия масштаба авторских амбиций и возможности их воплощения.
полный текст здесь

НЕМНОГО МЫЛЬНЫЙ РОМ@Н

Не писатель, и не переводчик, — с гуманитарными штудиями никак не связанный, — скорее просто прагматик, вычисливший кратчайший путь к цели, — Януш Вишневский, доктор информатики и химических наук, в 2001 году выпускает роман "Одиночество в Сети".
полный текст здесь

УБЕЙ МЕНЯ НЕЖНО, или
Пасть жертвой "Слепого убийцы" Маргарет Этвуд.

Вот читатель — добровольная жертва — принимается за чтение "Слепого убийцы" Маргарет Этвуд, он полон сил и желания овладеть книгой, его даже не остановит невнятное начало.
полный текст здесь

ЛЕСНАЯ КНИГА

На Воробьевых горах заложен основной архив Лесной библиотеки.

Есть затейники мастерить кукол, есть любители рукописать книжки. Кого-то прельщает произвол формы, кого-то эксперименты с материалом или игры с текстом в непривычных для чтения условиях.
полный текст здесь

БЕРЁЗОВАЯ ВИРТУАЛЬНОСТЬ ЕСЕНИНА

28 декабря 1925 года погиб поэт Сергей Есенин.

Мне показывали в глухих деревнях тетради из папиросной бумаги с его стихами, бережно переписанными по велению души теми, кто "ни при какой погоде" иных поэтов не читал.
докладніше тут

ЧТО ДЕЛАТЬ С НЕГАТИВАМИ

Французский писатель и философ Мишель Турнье в 1970 году публикует свой второй роман "Лесной царь", за который был впоследствии удостоен Гонкуровской премии. Добавлю, что сюжет романа основан на древнегерманских легендах о Лесном царе.
докладніше тут



Повна карта розділів:
Арт: 1 2
Книжки: 1 2 3 4 5 6 7
Кіно та театр: 1 2 3 4 5
Музика: 1
Цікаве: 1
Ожившие слова

Михаил РАБОВСКИЙ, Днепропетровск.
Январь 23, 2005 г., понедельник.

Писать о Сорокине — все равно что пересказывать фильм с Брюсом Ли. Так и хочется сделать элегантное па ногами. Только тогда слушатель поймет, о чем фильм. Слова же никакой информации не несут. Правда, в гонконговских фильмах-карате и кунг-фу слов не много. У Сорокина — совсем другое дело. В его книгах кроме слов ничего нет. И не просто отдельных слов. Но слов, соединенных в предложения, которые, в свою очередь, образуют, рассказы, повести, романы. Пожалуй, никто лучше самого Сорокина не передал сущность его творческого метода, поставив в качестве эпиграфа к "Голубому салу" цитату из "Гаргантюа и Пантагрюэля" Франсуа Рабле:

" — Взгляните, — воскликнул Пантагрюэль. — Вот вам несколько штук, еще не оттаявших.

И он бросил на палубу целую пригоршню замерзших слов, похожих на драже, переливающихся разными цветами. Здесь были красные, зеленые, лазуревые и золотые. В наших руках они согревались и таяли как снег, и тогда мы их действительно слышали, но не понимали, так как это был какой-то варварский язык…

…Мне захотелось сохранить несколько неприличных слов в масле или переложив соломой, как сохраняют снег и лед".



Владимир Сорокин

Слова по Сорокину — это лед (кстати, именно так называется один из его романов). Лед — это твердая субстанция, из которой можно создавать разнообразные конструкции. Даже дома строить. Единственная, но неприятная особенность — он тает при температуре выше нуля и превращается в воду, которой свойственно просачиваться, впитываться, утекать, не оставляя следа. И главное, из воды ничего нельзя создать. Она способна только растворять. Сказать о художественном произведении, что в нем много воды, означает признать его пустоту.

Поэтому писатели вынуждены превращать воду в иное вещество более пригодное для вечного хранения. Например, в кровь. Но такое превращение присуще, скорее, романтизму. Русская классическая литература стремилась превратить слова в камни. Василий Розанов однажды заметил, что он пишет своим семенем. Александр Фадеев писал роман под названием "Черная металлургия". А Федор Гладков еще в 1924 году написал роман "Цемент". Для советской литературы вообще были характерны конструкции из стали и железобетона. (Как тут не вспомнить "Как закалялась сталь" Н. Островского?)

Таков был дух эпохи. А вот Сорокин замораживает слова, а потом создает из них монументальные композиции. Но надо сказать, что к работе с этим материалом он пришел далеко не сразу. Пресловутый постмодернизм, к представителям которого относят и Сорокина, допускает одновременное использование самых разных материалов, включая и самые нетрадиционные (см., напр., "Пейзаж, нарисованный чаем" Милорада Павича). И в произведениях этого автора можно найти и кровь, и семя, и металл, и многое другое. В том числе и тот продукт человеческой жизнедеятельности, который, по словам Сорокина, отличается от обычной глины только лишь специфическим запахом. Отчасти благодаря новаторскому превращению слов в этот материал Владимир Сорокин и стал одним из самых популярных современных писателей.


Но кем бы ни был писатель: романтиком, реалистом или даже постмодернистом, он подобно средневековому алхимику мечтает о своеобразном философском камне, который делал бы бессмертными все написанные им слова. И тем самым даровал бы бессмертие и их автору. Владимир Сорокин не остался в стороне от этих поисков. Сейчас еще невозможно сказать: обрел ли он свой философский камень, присоединившись тем самым к когорте бессмертных, но роман об этом написал. И даже не скрыл название своего философского камня и рецепт его получения.

Голубое сало образуется на теле великих писателей во время творческого процесса. Надо лишь только их клонировать, собрать, выделяемый ими продукт, и… В сущности, вся детективно-фантастическая история о поисках голубого сала так и не дает ответа на вопрос: а что с ним, собственно, делать?

Извечный русский вопрос: что делать, на который как не было, так и нет ответа. Перед каким-нибудь французом или американцем он даже и не встал бы. Как что делать? Наладить промышленное производство, продавать по сто долларов за порцию и быть счастливым. Когда по всему миру от Рейкьявика до Мельбурна, от Кейптауна до Владивостока расставлены щиты с рекламой твоего продукта и он потребляется и в джунглях Амазонки, и в предгорьях Гималаев, и ты знаешь, что так будет всегда — разве это не бессмертие? И история, например, Кока-колы тому не пример? Но не таков русский писатель. Ему нужно нечто большее. Ответы на самые последние вопросы. Они же и первые. И приходится Сорокину отправлять найденное им голубое сало из фантастического будущего в фантасмагорическое прошлое.

Но в действительности, и первое, и второе — всего лишь проекции настоящего, в котором обитают и автор "Голубого сала", и его читатель. И именно прихотливый авторский взгляд из настоящего интереснее всего в романе. Будущее в романе довольно схематично. Этакая смесь из советской НФ и голливудских боевиков. Другое дело — прошлое. При описании его Сорокин гиперреалистичен. Если будущее сделано автором из каких-то непонятных синтетических материалов, то Москва 1954 года создана из лучшей танковой брони и самого прочного бетона. А если писатель еще и проглотит заветную синюю таблетку, то ГУЛАГ превратится в LOVEЛАГ, офицеры МГБ будут продавать чистейший колумбийский кокаин в кокс-кафе, а 1 марта 1954 года во время праздничного концерта в Большом театре, посвященного открытию Всероссийского Дома Свободной Любви, в зал рухнет глыба льда, внутри которой будет заключен пришелец из будущего, сжимающий в руках саквояж с пластами голубого сала в сахаре.


И во всей этой галлюцинации есть, тем не менее, наивысшая правда — правда материала. Всякий, кто держал в руках вещи той эпохи, хотя бы обыкновенный утюг, не мог не поразиться их тяжеловесной прочности. Творцам этих вещей просто не приходила в голову мысль, что результат их труда может быть отправлен на свалку только потому, что изменилась мода. Да и какая тогда могла быть мода? Мода — продукт времени. А создатели сталинских утюгов отправляли их прямо в вечность. Вот и Сталин, равно как и прочие исторические персонажи романа, помещены Сорокиным по ту сторону добра и зла. Они почти что боги, окруженные героями. Зевс-громовержец — Сталин. Берия — Гермес. Хрущев — Дионис или Пан. Прометеи — Сахаров и Ландау, принесшие людям термоядерный огонь. И хозяин царства мрачного Аида — Плутон-Гитлер.

Такую трактовку Сорокиным всем известных исторических личностей вовсе нельзя назвать пародийной. Нет здесь и постмодернистской иронии. Автор "Голубого сала" вовсе не деконструирует всем известные мифы, а, наоборот, доводит их до невероятного совершенства. Решительно отбросив факты, Сорокин оставляет только образы, которые и воплощает в материале той эпохи. И если история всегда миф, то чем миф Сорокина хуже всех остальных? Ведь знаем же мы французский XVII век по "Трем мушкетерам" Александра Дюма. Изображенный в романе Сталин — высокого роста, хорошо сложенный, с открытым, умным, словно выточенным из слоновой кости лицом, куда как лучше Сталина шестидесятников. А граф Хрущев пусть и горбатый каннибал, но гораздо симпатичнее Никиты-кукурузника.

Но если власть в романе Сорокина величественна и страшна, то литература откровенно жалка. Сталин — бог, Евтушенко, Вознесенский, Ахмадулина и прочие кумиры шестидесятых всего лишь простые смертные. Только лишь Бродскому, проглотившему черное яйцо рожденное (снесенное?) ААА, автор "Голубого сала" позволяет приблизиться к бессмертию. Впрочем, ничего удивительного в этом нет. Сорокин всего лишь восстанавливает естественную иерархию, в которой поэт находится гораздо ниже царя. Другое дело, что писатели помимо своей воли способны производить голубое сало, способ применения которого известен лишь одному Адольфу Гитлеру.

Отношение Сорокина к реальности можно смело назвать эстетическим. И если бы один известный писатель, послуживший, кстати, для Сорокина одним из производителей голубого сала, однажды не обмолвился, что красота спасет мир, то эту фразу вполне можно было приписать автору "Голубого сала". Только захотел бы он её произносить? И с какой интонацией и выражением лица Сорокин мог бы сказать подобные слова. Можно пофантазировать…


Но ощущение прекрасного, красоты у него, безусловно, есть. Проблема лишь в том (и это не проблема Сорокина лично, а, скорее, нашей эпохи в целом), что чистая красота сейчас существует лишь в сублимированном, законсервированном, сушенном, концентрированном виде. В виде полуфабриката, который хоть и не имеет срока годности, но который все равно необходимо сначала высыпать в воду, потом варить на медленном огне в течение нескольких часов, потом охлаждать до комнатной температуры. А после этого заявятся гости, и, не оценив ни красоты блюда, ни кулинарного мастерства повара, чавкая, всё сожрут, и через некоторое время шедевр кулинарного искусства превратится в… глину со специфическим запахом.

Но Сорокин все же не повар (хоть и не чужд кулинарных интересов), а художник. И выражение удовольствия на лицах едоков для него не главное, равно как и их похвалы. А главное для него — вечность. И приходится ему по необходимости разбавлять чистую красоту несъедобными субстанциями. А потом еще и замораживать.

Сталин и Хрущев, вкушающие фондю из человечины, запивая его ледяным "Chateau Rieussec", ужасны и величественны. Они же, совокупляющиеся, — смешны. Источником этих эмоций на самом деле является один человек — Владимир Сорокин. К нему же они и возвращаются в виде реакции читателей. Талантливый повар (то есть я хотел сказать, художник) смешал в правильных пропорциях чистую красоту голубого сала, опилки, мраморную и гранитную крошку, полил соусом из спермы и крови, поместил продукт в ажурную конструкцию из железобетона, заморозил в жидком азоте и подал на обозрение публики, снисходительно наблюдая за её реакцией. Таков правильный рецепт вечности.

Так что, как замечает сорокинский Хрущев, все определяется только пределами. Русской литературе всегда было присуще стремление достичь этих пределов и даже выйти за них. Можно сказать, что русской литературе да и жизни (чего уж мелочиться) свойственна ЗАпредельность и БЕСПРЕДЕЛьность. Постоянное русское желание устроить реальности испытание на прочность противоположено западному стремлению заключить реальность в форму четких логических понятий, расчленить её на составляющие и разложить по полочкам. И, может быть, только хрупкое равновесие этих двух начал в каждой отдельно взятой голове позволяет миру существовать. Ну, а если баланс оказался нарушенным, то происходит вот что:


Владимир Сорокин

"С разбега Сталин бросился на полированный мрамор пола, заскользил по нему к бьющемуся в агонии фюреру. Затрещали автоматы. Но пули прошли над телом Сталина, кроша синюю яшму стен. Врезавшись в Гитлера, Сталин выхватил из его руки шприц.

— Не смей! — цеплялся за шприц Гитлер. Сталин воткнул шприц себе в глаз.

— Только не в мозг! — захрипел окровавленный фюрер, борясь со Сталиным.

Сталин схватил его за руки, размахнулся головой и, упершись рукояткой поршня в лоб Гитлера, надавил. Игла прошла сквозь глазное яблоко, проколола кость глазной впадины. Голубое сало хлынуло в мозг Сталина…

Мозг разорвал его череп, раздулся бело-розовым шаром, коснулся стены и стола… Мозг Иосифа Сталина постепенно заполнял Вселенную, поглощая звезды и планеты. Через 126407500 лет мозг превратился в черную дыру и стал сжиматься. Еще через 34564007330 лет он сжался до естественного размера мозга Иосифа Сталина. Но масса мозга вождя в 345000 раз превышала массу Солнца. Тогда Сталин вспомнил про грушу. И открыл глаза.

Его комната без мебели, с единственным эстиконовым столом, была слабо освещена подвижным потолком довоенного образца. Живородящие обои вяло шевелились на стенах.

Сталин посмотрел на свои рябые старческие руки, протянул усохшую правую и взял из желтой вазы очищенную грушу".


Попытка выхода "за пределы" материализуется в виде треснувшего черепа и мозга, заполнившего собой всю вселенную, но спустя некоторое время все возвращается на круги своя. Карета превращается в тыкву, Сталин в Сталина, голубое сало оказывается материалом, из которого можно сшить накидку:

Сталин осторожно поднял со стальной доски пласт голубого сала и накинул на костлявые плечи юноши. Составленная из 416 шматков, накидка светилась голубым, доходя юноше до пояса. Сталин застегнул замок молибденового ошейника. Юноша поправил его, уперся руками в бедра, неотрывно глядя в плывущие зеркала:

— Если я на Пасхальном балу раскрашу носорога — пойдешь к моему деду в навигаторы.

— Все будэт харашё, — натянуто улыбнулся Сталин. Юноша покружился, накидка тяжело прошелестела.

— Ну? Похож я на Фэй Та? — спросил он свое отражение.

— Как двэ капли, — ответил Сталин, и с хорошо скрытой ненавистью посмотрел на него.


По своей сути литература — суррогат жизни. И те, кто в силу тех или иных причин посвятили себя ей, всегда стремятся выйти за её пределы. Но для писателя существует только один способ это сделать: превратить слово в материю, предмет, чувственно ощущаемую реальность, в которую поверил бы читатель. В этом суть всякого творчества и творения. У Сорокина, видимо, это получается неплохо. И накидка из голубого сала тому свидетельство. Равно как и данная заметка о нем в ряду многих других.